Кратко:
- Василий Симоненко официально вступил в КПСС в 1960 году и был кандидатом с 1959-го.
- Он работал заведующим отделом пропаганды в черкасской газете и искренне верил в хрущёвскую «оттепель».
- Коллеги называли его коммунистом-романтиком и утопистом, а не догматиком.
- Его поэзия и участие в поисках массовых захоронений в Быковне прямо противоречили партийной линии.
- Цензура переписывала строки его стихов, в частности убирала критику системы.
- Сегодня его имя — символ шестидесятничества, а не партийной лояльности.
Вопрос «был ли Василий Симоненко коммунистом» возникает регулярно. И ответ не умещается в одно слово «да» или «нет». Формально — да. Он был членом КПСС. Но если смотреть глубже, на его тексты, поступки и на то, как система к нему относилась, картина становится значительно сложнее.
Симоненко жил в эпоху, когда партийный билет открывал двери, а без него многие просто не могли работать в редакции. Он вступил в партию молодым, после XX съезда, когда казалось, что наконец можно говорить правду. И очень быстро понял: «оттепель» — это временное потепление, а не смена климата.
На практике я не раз замечал, как люди до сих пор путают его с Петром Симоненко — лидером современной компартии. Это разные люди и разные эпохи. Василий Андреевич — поэт из Биевец, проживший всего 28 лет и успевший стать голосом поколения.
Краткий путь от Биевец до Черкасс
Василий Андреевич Симоненко родился 8 января 1935 года в селе Биевцы на Полтавщине. Отца почти не знал, рос с матерью Анной Фёдоровной и дедом. После школы с золотой медалью поступил на факультет журналистики Киевского университета. Окончил в 1957-м и уехал в Черкассы.
Работал в «Черкасской правде», затем в «Молоді Черкащини». Там его назначили заведующим отделом пропаганды и агитации. Для руководства это было удобно: молодой журналист умел писать и статьи, и стихи «к дате». Сам он в дневнике жаловался, что деньги делают его рабом газеты.
В мае 1959 года стал кандидатом в члены КПСС. Полностью приняли 29 июля 1960-го. Решение партийного собрания было единогласным. Документы сохранились в госархиве Черкасской области. Это факт, подтверждённый архивными материалами.
Почему он вступил в партию
После смерти Сталина и доклада Хрущёва на XX съезде многие молодые интеллигенты поверили, что систему можно изменить изнутри. Симоненко был одним из них. Коллега Николай Снежко позже вспоминал: «Пионером, комсомольцем, коммунистом был, я бы сказал, коммунистом-романтиком, коммунистом “самых честных правил”, а потому — коммунистом-утопистом».
Друг Николай Сом тоже не скрывал: Симоненко состоял в партии и даже гордился, что секретарь ЦК пожал ему руку. Для человека из села, выросшего в послевоенной бедности, партийный билет выглядел возможностью влиять на жизнь.
Но уже работая пропагандистом, он ощущал дискомфорт. Писал материалы, которых требовала редакция, и одновременно — стихи, которые туда не проходили. Один коллега вспоминал, как Симоненко принёс стопку листов и просил выбросить всё «буржуазно-националистическое», потому что сам не мог.
Поэзия, которую цензура переписывала
При жизни вышел лишь один сборник — «Тишина и гром» (1962). Многие тексты ходили в самиздате. Советская цензура не просто вычёркивала строки — она их переделывала.
Самый известный пример — стихотворение, которое в официальной версии звучало: «Любовь грозная! Светлая моя мука! Коммунистическая радость моя!» В авторском варианте было совсем иное: «Любовь светлая! Чёрная моя мука! И радость безрадостная моя!». Это не мелочь. Это изменение смысла.
В стихах он писал об «откормленных и серых» бюрократах, о «косноязычных демагогах и лжецах». В дневнике прямо говорил, что виноваты не отдельные люди — виноват сам советский строй. Такие мысли в 1962–1963 годах уже считались опасными.
По наблюдениям тех, кто читал его «Окрайцы думок», Симоненко быстро разочаровался. Он видел, как партия превращает марксизм в новую религию и душит любую живую мысль.
Быковня и меморандум, который стоил дорого
В 1960 году в Киеве возник Клуб творческой молодёжи. Симоненко, хотя и жил в Черкассах, стал его активным участником вместе с Аллой Горской, Линой Костенко, Иваном Драчом, Евгением Сверстюком.
Именно через клуб он попал в Быковнянский лес. Там искали места массовых захоронений жертв сталинских репрессий. Нашли черепа с дырами в затылках. Симоненко вместе с другими составил меморандум в Киевский городской совет с требованием сделать эти места национальными мемориалами.
Это был открытый вызов. Система такого не прощала. За поэтом установили надзор. Летом 1962-го его задержали на черкасском вокзале и жестоко избили. Друзья говорят, что избиение могло ускорить развитие болезни, от которой он умер в декабре 1963-го.
Что говорят архивные документы и воспоминания
Архивные материалы чётко фиксируют: кандидат с мая 1959-го, член с июля–августа 1960-го. Некролог в «Рабочей газете» тоже упоминал партийность. В то же время в некоторых советских справочниках его партийность пытались приглушить, когда творчество уже не вписывалось в канон.
Евгений Сверстюк писал, что Симоненко принадлежал к тем людям, чьи биографии надо изучать как часть истории Украины. Василий Стус называл его «величайшим шестидесятником из шестидесятников». Олесь Гончар — «витязем молодой украинской поэзии».
На практике я видел, как в школьных учебниках до сих пор иногда подают упрощённую версию: либо «чистый патриот», либо «партийный поэт». Правда посередине. Он был человеком своего времени, который попытался играть по правилам системы и очень быстро понял, что правила лживы.
Почему это важно сегодня
Симоненко не дожил до полноценного диссидентского движения 1965–1972 годов. Но его тексты и поступки стали одним из первых сигналов. Самиздат его стихов ходил по рукам ещё долго после смерти. В 1965-м на Западе вышел сборник «Берег ожиданий». В Украине полноценное возвращение имени произошло лишь после обретения независимости.
Его поэзия — не о партийных лозунгах. Она о достоинстве человека, о матери, о земле, о том, что «народ мой есть и всегда будет». Именно эти строки сегодня звучат актуальнее, чем любые партийные решения 1960 года.
Если коротко подытожить: да, Василий Симоненко был членом КПСС. Но коммунистом в смысле слепого исполнителя партийной воли — никогда. Он был романтиком, поверившим в возможность перемен, и очень быстро стал её критиком. Система это почувствовала и ответила избиением, надзором и замалчиванием.
Читать его стоит не через призму партбилета, а через тексты. Там всё написано честнее, чем в любых анкетах. И если после этого кто-то до сих пор называет его просто «коммунистом», значит, не читал ни стихов, ни дневников.
Лучшее, что можно сделать, — открыть «Тишину и гром» или «Окрайцы думок» и услышать голос человека, который в 28 лет уже знал цену правды.
