Николай Михновский: интересные факты из документов

Черно-белый портрет Николая Михновского с густыми усами в официальной одежде

Кратко в одном предложении. Интересные факты о Николае Михновском складываются не в портрет идеолога, а в цепочку документально подтверждённых эпизодов из жизни адвоката, гласного городской думы, издателя и человека, чья смерть в Киеве в 1924 году до сих пор объясняется двумя несовместимыми версиями.

В метрической книге церкви Всех Святых села Туровка Прилукского уезда под номером 17 записано: 19 марта 1873 года у приходского священника Ивана Михновского и его жены Александры родился сын Николай, крещённый на следующий день. По новому стилю это 31 марта. Привычная формулировка «родился в 1873 году в семье священника» после этой записи выглядит слишком гладкой: дата подтверждена церковной книгой, но в гимназических документах встречалась и другая выписка — с датой 10 марта. Исследователи по-прежнему сходятся на 19 (31) марта.

На мой взгляд, именно такие мелкие расхождения и служебные документы говорят о человеке больше, чем повторение программных тезисов. Ниже — подборка эпизодов, которые можно сверить с метрической книгой, библиотечными отчётами, судебными воспоминаниями и дневниками современников. Политические взгляды упоминаю лишь там, где без них непонятен поступок.

1. Происхождение и образование: факты ранней биографии

В то время Туровка относилась к Полтавской губернии. Сегодня это Згуровская община Киевской области. Краеведы ведут род Михновских от казацко-священнической ветви XVII века: прадед был пономарём в Мойсевцах Золотоношского уезда. Отец, Иван, несмотря на Валуевский циркуляр и Эмский указ, произносил проповеди на украинском языке. Это не семейная легенда «для колорита», а деталь, которая повторяется в воспоминаниях и краеведческих очерках Полтавщины.

Старший брат Гавриил стал адвокатом в Прилуках и повесил на дверь табличку на украинском языке ещё в то время, когда такая вывеска создавала прямые проблемы с полицией. Николай выбрал ту же профессию, но другой город. Семейный сад, где он работал вместе с отцом, упоминают как детское занятие, которое осталось с ним на всю жизнь: позднее именно в чужом саду его и найдут.

Кратко. Дом священника в Туровке дал ему не «идеологию с колыбели», а язык проповедей, гимназический аттестат с тройками по точным наукам и брата-адвоката с украинской вывеской.

Прилукская мужская гимназия оставила характеристику, отличающуюся от позднейших панегириков. В аттестате в основном четвёрки; по математике, физике и логике — тройки. Характеристика короткая: прилежание удовлетворительное, любознательность достаточная. В августе 1891 года он поступил на юридический факультет Киевского университета Святого Владимира и окончил его в 1895-м. Одним из однокурсников его старшего брата по филологическому факультету в своё время был Михаил Грушевский — семейная деталь, а не политический союз.

Ещё будучи студентом, Михновский перевёл русскоязычную повесть Тараса Шевченко «Музыкант». Перевод вышел в 1895 году во львовской «Зоре» под редакцией Александра Конисского и за подписью «Мик. Мих…ский». Позднее текст переиздало Украинское издательство в Лейпциге. Это не политический манифест, а филологическая работа кружка, который переводил прозу Шевченко для читателей, отрезанных от зарубежных изданий.

2. Юрист и общественный деятель: чем занимался Михновский

После университета он работал в адвокатской конторе в Киеве, а примерно в 1898–1899 годах переехал в Харьков и открыл собственную. Популярное объяснение переезда — личная драма: влюблённость в жену начальника, сопротивление родителей, неудачный брак. Он так и остался холостяком. Я бы не ставил этот эпизод в один ряд с метрической записью: биографы его повторяют, но он основан на семейном предании, а не на судебном документе.

В харьковском суде его запомнили иначе. Современник Василий Волк описывал человека героической внешности, с большими усами, который во время допроса крестьян-свидетелей упорно говорил по-украински и из-за этого спорил с судьями. Его неоднократно привлекали к дисциплинарной ответственности. Национальная ассоциация адвокатов Украины сводит документально подтверждённые дела к нескольким направлениям: защита Николая Шемета по делу газеты «Хлебороб», защита братьев Владимира и Николая Шеметов по делу так называемой Лубенской республики, а также кассационная жалоба 1907 года, составленная на украинском языке и ставшая прецедентом для имперского судопроизводства.

Лубенский процесс часто пересказывают так, будто людей, уже приговорённых к смертной казни, оправдали сразу после одного выступления. Документы рисуют более сложную картину. Аресты произошли в ноябре 1907 года, залог достигал 10 тысяч рублей, в январе 1909 года Киевский военный суд приговорил обвиняемых к каторге, а в сентябре того же года апелляционная инстанция при участии Михновского и Арнольда Марголина оправдала почти всех. Разница между «одним выступлением спас от казни» и «добился результата, проведя дело через две инстанции» — это разница между легендой и адвокатской работой.

Пример. Требование вести допрос крестьянина на его языке похоже на требование выдать квитанцию на языке, на котором человек подписывал договор: без этого свидетель формально «отвечает», но не контролирует, что именно внесли в протокол. Аналогия перестаёт работать там, где судья мог просто остановить адвоката: в имперском суде это было не услугой клиенту, а риском дисциплинарного взыскания.

Помимо адвокатской практики, он участвовал в соляных промыслах в Славянске. По биографическим сводкам, прибыль шла на общественные издания и организационные расходы. Отдельного баланса этих промыслов в открытом доступе нет, поэтому называть сумму «сколько именно он пожертвовал» не стоит. Участие в промыслах важно по другой причине: у харьковского адвоката были не только гонорары, но и промышленный бизнес на Донбассе, и именно он финансировал часть украинской прессы.

3. Организации, публикации и малоизвестные эпизоды

Общественная деятельность в Харькове оставила не только партийный, но и канцелярский след. В 1906–1912 годах Михновский возглавлял украинскую комиссию Харьковской общественной библиотеки, ныне библиотеки имени В. Г. Короленко, и оставался в её составе до середины 1914-го. Комиссия заведовала отделом украинской литературы и изданий об Украине. В 1906–1911 годах таких книг приобрели в пять раз больше, чем за первые двадцать лет существования библиотеки.

Ключевая цифра здесь — 350 рублей городской поддержки в первый год после решения 1911 года. Она складывается из двух сумм, зафиксированных в «Известиях Харьковской городской думы» и библиотечных отчётах: единовременной выплаты в 300 рублей на пополнение фонда и ежегодной субсидии в 50 рублей. Вторую сумму город выплачивал по 1919 год включительно. Подсчитать несложно: 300 + 50 × 9 = 750 рублей за весь срок субсидии, если считать без перерывов с 1911 по 1919 год. На цифру влияет не «вес имени», а то, что инициаторами были гласные думы, в том числе Михновский, а 75 процентов сбора с шевченковского вечера 10 марта 1911 года направили на памятник в Киеве, а остальное — снова в библиотечный отдел. Под его председательством в 1912 году вышел «Каталог книг на украинском языке» Харьковской общественной библиотеки; составителем указан П. Г. Мокроус.

Гласным Харьковской городской думы он был в 1910–1914 годах. Это не почётное звание: гласный — выборный член думы, примерно как депутат городского уровня. Именно в думе приняли решение назвать украинский отдел именем Тараса Шевченко.

Издательская деятельность была насыщеннее, чем обычно рассказывают. В ноябре–декабре 1905 года он стал одним из основателей «Хлебороба» — первой полностью украиноязычной газеты Надднепрянской Украины; соучредителями были братья Владимир, Сергей и Николай Шеметы. Затем вышли журналы «Самостійна Україна» и «Хлібороб» (1905), «Запоріжжя» и «Слобожанщина» (1906), «Сніп» (1912–1913). Брошюра «Самостійна Україна» вышла в 1900 году во Львове тиражом 1000 экземпляров. Для того времени тираж был небольшим; влияние текста измеряют не количеством экземпляров, а тем, кто его переиздавал.

Важно. Воспоминания о смерти и некоторые харьковские эпизоды 1904–1905 годов расходятся. Там, где есть отчёт думы, кассационная жалоба или метрическая запись, я опираюсь на документы. Там, где остаётся только поздний пересказ, прямо называю его пересказом.

Во время Первой мировой войны он служил поручиком в Киевском военно-окружном суде, а не в строевой части. Весной 1917 года он вышел из тени другим путём: 16 марта был создан Украинский военный клуб имени гетмана Павла Полуботка, который он возглавил. Осенью того же года в Полтавской губернии его избрали мировым судьёй Лубенского земства. Мировой судья — выборная должность низшего звена судебной системы, а не политическое звание. Этот лубенский эпизод редко попадает в краткие справки, хотя он замыкает круг: адвокат, защищавший лубенских подсудимых в 1907–1909 годах, десять лет спустя сам вершил суд в том же уезде.

4. Последние годы и память о Михновском

После поражения украинских правительств он жил на Кубани, в станице Полтавской, преподавал и работал в кооперации. Сведения о преподавании в учительском институте не подтверждены. Из Краснодара он перебрался в Грозный, а оттуда в конце февраля 1924 года нелегально вернулся в Киев и поселился в доме Владимира Шемета на Жилянской, 76. Здание снесли в апреле 1979 года. Согласно письмам современников, он ехал под чужой фамилией.

Его арестовали сотрудники ГПУ, несколько дней допрашивали и отпустили. Сергей Ефремов записал в дневнике: Михновского задержали на улице, продержали сутки, выпустили, после чего он «всё нервничал». Даты в дневниках и письмах немного расходятся — сутки или несколько дней, — но факт ареста и освобождения подтверждают и Ефремов, и окружение Шемета.

Утром 3 или 4 мая 1924 года четырёхлетний Ждан Шемет увидел тело на дереве в саду усадьбы. Отец нашёл записку. Один из вариантов, который Ждан повторил уже в 1998 году: «Предпочитаю умереть своей смертью! И сюда круть, и туда верть, всё равно смерть в черепушке, как говорится в поговорке. Передайте мой привет тем, кто меня помнит. Ваш Николай». Сергей Шемет в некрологе приводит близкий текст, но без первого предложения. Пётр Чикаленко в письме передаёт другую, более резкую формулировку. В 2024 году «Историческая правда» сопоставила версии: самоубийство после допроса или инсценировка. Окончательного судебного заключения нет. Честный вывод таков: документы подтверждают арест, освобождение, записку в нескольких вариантах и тело в саду; вопрос о том, кто завязал верёвку, остаётся открытым.

Его похоронили на Байковом кладбище, участок 42. Долгое время могила оставалась без обозначения. Группа при редакции «Хлебороба» искала её с 2002 года; ориентиром стали воспоминания Ждана о липе над могилой и дубовых брёвнах. В 2008 году на средства Межрегиональной академии управления персоналом установили бронзовый памятник. 10 ноября 2024 года на центральной аллее открыли обновлённый бюст работы Игоря Семака, заменили плиты и добавили мемориальную доску. В Харькове мемориальную доску открыли раньше — 24 августа 2003 года.

Этой подборкой удобно пользоваться как фильтром. Если эпизод подтверждается метрической записью, отчётом думы, кассационной жалобой, библиотечным каталогом или дневниковой записью современника, его можно пересказывать. Если остаётся лишь поздний анекдот о «спасённых от казни одним словом» или точная сумма, якобы вырученная на соляных промыслах, лучше вернуться к документам. Оговорка проста: обстоятельства смерти в 1924 году и некоторые личные мотивы 1898 года документально не установлены, и никакой памятник этого не изменит.

Больше новостей на сайте odesa-live.ua.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *